Про себя

как я "вдруг" заинтересовалась куклами, обрядами, традициями...

Еще казалось бы не так давно, мы мечтали, что создадим роботов, и они будут выполнять всю тяжелую и «грязную» работу, а люди будут заниматься тем, что им нравится!
Свершилось! На дворе XXI век — мы летаем в космос, мы приручили микрокосмос- пересаживаем гены, мы создали ИИ.
Зачем нам возвращаться к «деревенским» ритуалам, жечь чучела, водить хороводы и делать тряпичных кукол?
Но спросите себя честно: Вы стали счастливее от всех этих технологий? Свободнее?
Ещё в 1930 году экономист Джон Кейнс предсказывал, что к концу столетия технологии позволят сократить рабочую неделю в развитых странах до 15 часов. Но этого не произошло. Напротив, как замечает философ Дэвид Гребер, технологии были использованы для того, чтобы заставить нас работать ещё больше, создавая «фактически бессмысленные рабочие места». Масса людей занята выполнением заданий, в необходимость которых они сами не верят.
Вместо свободы *для* творческого труда мы пришли к обществу потребления.

Мы потеряли глубокую связь с традицией — уехали в города, забросили деревни. Прервалась та нить, которая соединяла человека с родом, с землёй, с циклом природы. И каждый из нас в этом городском одиночестве платит свою цену: тревожностью, хронической неудовлетворённостью, ощущением бессмысленности происходящего.
Рауль Ванейгем точно подметил: «Смерть меньше пугает человека XX века, чем отсутствие реальной жизни».
Существование становится механистичным, специализированным, каждодневно крадущим у нас тысячи моментов жизни.
Если говорить о выражении чувств, то социум всё чаще накладывает запрет на проживание «плохих» чувств: печали, гнева, страха. Смерть стала почти табуированной темой, а позитивное мышление возведено в культ. Мы не позволяем себе грустить, злиться, бояться. Но ведь «плохое» от этого не исчезает — оно уходит в тень, в бессознательное, и оттуда продолжает нами управлять.
Но человек не так уж и изменился за последние столетия. Психика наша осталась прежней. И то, что древние называли миром «высших сил», мы сегодня называем бессознательным. Те страхи, желания и конфликты, которые тысячу лет назад прятались в лесах и болотах, сегодня прячутся в закоулках нашей души. И инструменты для диалога с ними, выработанные веками, остаются такими же эффективными.
 
Юнг писал: «Нам необходима символическая жизнь. Только символическая жизнь может выразить потребность души — смею утверждать, каждодневную потребность души! И, поскольку у людей нет её, они не смогут выбраться из своего «беличьего колеса» — этой ужасной, банальной, изнурительной жизни, в которой они „ничто кроме"».

Обряд и создаёт эту «рамку» — то самое символическое пространство, в котором бессознательное может проявиться безопасно.

**Чего нам не хватает?**

Единого мнения, конечно, нет: освободились мы от власти бессознательного или нет? Свободнее ли мы сегодня, чем крестьянин XIX века, проживающий свой год в ритме сезонных обрядов? Но кое-что можно сказать с уверенностью.

У традиционного человека были мощные, отлаженные веками механизмы взаимодействия с миром бессознательного. В основе традиционной картины мира лежало представление о существовании двух миров: «этого» света — мира человеческого социума, и «того» света — обиталища высших сил, предков и персонифицированных сил природы. Благополучие и процветание человеческого общества полностью зависело от их воли. Отношения между людьми и высшими силами строились на своего рода договоре по типу «ты — мне, я — тебе». Вся система обрядов (календарных и семейных) была системой регламентации отношений между двумя мирами, направленной на обеспечение выживания и процветания коллектива.

В ключевые, переходные моменты — солнцестояния, равноденствия, а также в связи с рождением, свадьбой или смертью — граница между мирами становилась особенно проницаемой. И обряд позволял эту границу безопасно для психики перейти, встретиться с «тем», что по ту сторону, договориться о помощи, проводить с почестями и вернуться обратно в обычную жизнь. И весь этот процесс проходил не в одиночестве, а в общине, где каждый поддерживал другого общей песней, общим хороводом, общим проживанием момента. Это было своеобразное «контейнирование» тревоги — задолго до того, как психоаналитики придумали этот термин.

Сегодня же мы оказались в ситуации «символического голода». Требования к жизни человека стали жёстче — успевай, достигай, не выпадай из гонки. Но механизмов для психической регуляции стало катастрофически мало. Психоанализ — практика работы с бессознательным, дорогая и далеко не общедоступная. А традиционные ритуалы ушли из нашей жизни.

**Обряды — это язык бессознательного**

В своей практике я часто сталкиваюсь с тем, что современные люди не умеют проживать переходные моменты своей жизни: рождение ребёнка, вступление в брак, горевание о потере. Эти этапы разворачиваются как бы сами собой, без ритуального оформления и без поддержки общины. А община сегодня — это не деревня, а разрозненные, отчуждённые друг от друга люди. Мы даже хороним умерших «тихо и культурно», передавая тело в руки ритуальных служб и лишая себя возможности совместно оплакать и отпустить.

Юнг в своём семинаре 1939 года рассказывал об удивительном диалоге с одним индейцем из племени пуэбло. Тот сказал: «Мы должны каждодневно помогать Отцу-Солнцу входить над горизонтом и двигаться по небу… Взгляните на этих американцев: они всегда чего-то ищут. Они всё время пребывают в беспокойстве. Что они ищут? Нет ничего такого, что следовало бы искать!».

Посмотрите на нас сегодня. Мы постоянно чего-то ищем — новых впечатлений, новой одежды, новых отношений. Мы путешествуем по третьему разу вокруг света, но не находим покоя. Потому что ищем не там. Мы ищем во внешнем мире то, что находится внутри нас.

Я не утверждаю, что стоит возвращаться к язычеству и сжигать чучела на кострах. Я говорю о другом — о восстановлении механизма. О возвращении в свою жизнь символического измерения.

Речь идёт не об уходе в прошлое, но о том, чтобы взять из этого прошлого то, что может исцелить настоящее. Обряд — это не магия и не суеверие. Это способ соединить сознание с бессознательным, наладить диалог между «тем» и «этим» светом внутри каждого из нас.

Введение
Календарная обрядность восточных славян представляет собой одну из наиболее сложных и многослойных систем традиционной культуры. В её основе лежат четыре главные астрономические точки года — зимнее и летнее солнцестояния, весеннее и осеннее равноденствия, — которые служили каркасом для всего годового цикла земледельческих праздников и обрядов. Эти даты маркировали ключевые рубежи в жизни крестьянина-земледельца, определяя не только хозяйственный уклад, но и всю систему ритуальных практик, направленных на обеспечение плодородия и благополучия общины.
Изучая труды по этнографии, я обнаружила, что в отечественной науке существуют две фундаментальные исследовательские традиции в изучении календарных обрядов. Первая связана с именем Владимира Яковлевича Проппа и его классической работой «Русские аграрные праздники» (1963), в которой был предложен структурный анализ годового цикла обрядов на основе выделения повторяющихся элементов. Вторая — с исследованиями Ольги Алексеевны Пашиной, которая в монографии «Календарно-песенный цикл у восточных славян» (1998) разработала комплексный фольклорно-этнографический подход, интегрирующий музыкальный, вербальный и ритуальный аспекты народной культуры в целостную модель. Обе концепции, при всех их различиях, позволяют глубже понять природу и функции календарной обрядности восточных славян.
Пропп: аграрные праздники как магически-продуцирующий текст
В.Я. Пропп рассматривает календарные обряды не как разрозненные явления, а как единый текст, организованный по определённым законам. Изучая годовой цикл и сравнивая праздники между собой, учёный пришёл к выводу, что частично они состоят из одинаковых элементов, иногда различно оформленных, а иногда тождественных. В центре его внимания — главные праздники, образующие год русского крестьянина-земледельца: святки, масленица, встреча весны, троицко-семицкий цикл с примыкающей к нему русальной неделей, день Ивана Купала и осенний цикл обрядов, связанных с окончанием жатвы.
Ключевой тезис Проппа заключается в том, что все аграрные праздники носят магически-продуцирующий характер. Их главный смысл — стремление обеспечить плодородие земли и умножение всего живого. Для анализа обрядового цикла исследователь выделяет повторяющиеся компоненты, или ритуальные коды:

1. Поминовение усопших — календарные даты поминальных обрядов, связанные с представлениями о покойниках, находящихся в земле и имеющих власть над урожаем. Пропп связывает культ мёртвых с земледельческими интересами, отмечая, что обряды поминовения усопших, совершаемые в период пробуждения земли, были направлены на то, чтобы умилостивить покойников и «приобщить их к кругообороту жизни — смерть — жизнь».
2. Обрядовая еда — новогодние и масленичные угощения, кутья и блины как обрядовые блюда, служившие способом приобщения к продуцирующим силам природы.
3. Заклинательные песни — колядование, овсень, виноградье, щедровки, веснянки, пасхальные волочебные песни.
4. Культ растений — рождественская ёлка, масленичное дерево, завивание берёзок на семик, сбор трав на Ивана Купалу.
5. Ритуальное умерщвление — встреча и проводы масленицы, разорение, сожжение и потопление чучел, сопровождающиеся ритуальным смехом и увеселениями.

Важно отметить, что праздники годового цикла ориентированы, с одной стороны, на земледельческий календарь, с другой — на календарь церковный; они отражают цикличность природных процессов и явлений, циклы умирания и возрождения. Пропп не увлекается излишней детализацией, но группирует и анализирует основные элементы, из которых слагались праздники, не упуская хронологической последовательности обрядности в году.
Завершая свою книгу, Пропп писал: «Историко-этнографическое изучение аграрных праздников создает основу для лучшего понимания русской календарной песенной поэзии и ее красот». Этот тезис предвосхитил дальнейшие исследования, в которых музыкальный и вербальный компоненты обряда стали рассматриваться не как второстепенное сопровождение, а как органическая часть ритуального комплекса.
Пашина: интегральный подход к календарно-песенному циклу
О.А. Пашина в своей монографии «Календарно-песенный цикл у восточных славян» (М., 1998) предлагает новую целостную концепцию традиционного народного календаря. Отличительной чертой её исследования является комплексный фольклорно-этнографический подход, при котором песенная традиция восточных славян рассматривается на фоне и в контексте всей традиционной духовной культуры как её органическая составная часть.
До Пашиной этнографы, фольклористы и музыковеды изучали фольклор разобщённо: исследователи, даже если они обращались к вербальной стороне фольклора и его этнографическому контексту, не ставили своей задачей интегрировать музыкальный материал в целостную модель народной культуры. Пашина преодолевает эту разобщённость, сосредоточивая внимание на смысловой и функциональной стороне явлений традиционной культуры. Только содержательный план субстанционально различных форм культуры и связанные с ним функции ритуальных, вербальных, музыкальных, изобразительных текстов могут стать той объединяющей основой, которая делает их сопоставимыми.
В работе Пашиной выявлены ключевые обрядовые комплексы, чётко структурирующие годовой круг и оформляющие границы между сезонами. Исследование базируется на новом, обильном, систематически собранном (в значительной степени самим автором) эмпирическом материале из разных восточнославянских территорий. Этот огромный корпус этнографических, фольклорных и музыкальных данных впервые вводится в научный оборот в строго систематизированном и содержательно интерпретированном виде.
Центральная идея Пашиной — интегральность народной культуры. В отличие от Проппа, который сосредоточился на структуре обрядового текста, Пашина включает в анализ музыкальный «звуковой код» как неотъемлемую часть ритуала. Её концепция исходит из того, что календарная обрядность — это не просто совокупность действий, направленных на обеспечение плодородия, но сложная семиотическая система, в которой слово, музыка, ритуальное действие и предметный мир образуют неразрывное единство.
Четыре точки года: структура календарного цикла
В традиционном календаре восточных славян особо выделялись четыре момента: зимний и летний солнцевороты, весеннее и осеннее равноденствия. Каждой из этих точек соответствовал свой обрядовый комплекс:
Зимнее солнцестояние (Коляда) — самый короткий день и самая длинная ночь в году. Славяне считали, что в эту ночь старое Солнце умирает, а вместо него рождается новое. Этому периоду соответствовали зимние святки (конец декабря — начало января) с их колядованиями, гаданиями и поминальными обрядами.
Весеннее равноденствие (Масленица / Комоедица) — день равен ночи, время пробуждения природы и начала полевых работ. У восточных славян — проводы зимы и встреча весны, символизирующие победу тепла над холодом и начало нового сельскохозяйственного цикла.
Летнее солнцестояние (Иван Купала) — самый длинный день и самая короткая ночь в году, время расцвета природы и пика жизненной силы. Праздник связан с максимальной магической силой огня, воды и трав, а также с активизацией потусторонних сил.
Осеннее равноденствие (Осенины) — завершение сбора урожая, подведение итогов года, переход от активной земледельческой деятельности к домашним работам и подготовке к зиме.
Заключение
Сопоставление концепций Проппа и Пашиной позволяет увидеть эволюцию научного подхода к изучению календарной обрядности. Пропп заложил фундамент структурного анализа, показав, что аграрные праздники — это единый текст, построенный на повторяющихся ритуальных кодах и подчинённый задаче магического обеспечения плодородия. Пашина развила этот подход, дополнив его комплексным анализом музыкального и вербального компонентов, и предложила целостную модель народной культуры, в которой ритуал, слово и музыка образуют неразрывное единство.
Обе концепции подтверждают, что календарная обрядность восточных славян — это не просто набор архаических традиций, а сложная семиотическая система, отражающая мировоззрение земледельческого народа, его представления о цикличности времени, о связи между миром живых и миром предков, о магической природе плодородия. Четыре ключевые точки годового цикла — солнцестояния и равноденствия — служили не только астрономическими ориентирами, но и смысловыми узлами, вокруг которых выстраивалась вся система ритуальных практик, обеспечивавших выживание и благополучие общины.
Как справедливо отмечал Пропп, изучение аграрных праздников создаёт основу для лучшего понимания русской календарной песенной поэзии и её красот. А как показала Пашина, эта красота раскрывается в полной мере только при интегральном подходе, когда музыка, слово и ритуал рассматриваются в их неразрывном единстве.

Давайте вместе посмотрим на феномен «традиционной куклы» в современной России так, как на него смотрит психоаналитик — с интересом, соблюдая нейтральность и без иллюзий.
Важное уточнение: в этой статье я сознательно оставляю за скобками игровые куклы (детские забавы) и большинство обереговых кукол. Их современное коммерческое многообразие не имеет прямых этнографических прототипов. Мой фокус — кукла как инструмент календарного обряда и отчасти обряда перехода (рождение, свадьба). Именно здесь, на мой взгляд, происходит главная подмена смыслов.

🧶 Парадокс, который я обнаружила
Моя любовь к куклам, а через них к традиции, выросла из случайно увиденного объявления в журнале о мастер-классе по славянской кукле. Оно меня заинтересовало, и в ближайший выходной я была на месте. Вместе с мастерицей и другими пришедшими женщинами мы делали куклу Крупеничку. А через неделю — Столбушку.
Потом много лет я ходила по разным мастер-классам, делала разных кукол, и чем больше приобретала личного опыта этого «делания», тем больше понимала: на глубинном уровне кукла работает только если она вписана в традицию. Иначе она становится просто арт-объектом, поделкой, «талисманом на удачу». Собственно, кукла и стала для меня мостиком к целостному пониманию, что такое Традиция.
Но чем больше я погружалась в изучение ритуалов по этнографическим и фольклорным источникам, тем больше меня одолевали сомнения, что крестьянские женщины делали вот этих самых кукол на женских посиделках... Когда я сама впервые скрутила куклу, я поймала себя на мысли: "А правда ли это делали мои прабабушки?"»
И возник главный вопрос: а существовало ли вообще то, что нам сегодня продают как «древняя славянская кукла»?

📚 Что говорят этнографы (и что молчат мастер-классы)
Ответ вас, возможно, удивит.
1. Кукол было не много
В открытых источниках часто пишут: «В каждой семье девочка должна была уметь делать до 150 видов кукол».
Это миф.

• Настоящих этнографических коллекций — единицы. В одном из крупных собраний Российского этнографического музея насчитывается несколько сотен экспонатов, собранных по всей России начиная с 1902 года. Это не значит, что куклы не были важны. Это значит, что они не были предметом повседневного и массового производства.
• Куклу делали под конкретный обряд — и после обряда часто уничтожали. Не хранили, не продавали, не выставляли на полках.

2. Какие куклы действительно зафиксированы этнографами
Вот короткий список (по Проппу, Пашиной, Адоньевой, музейным каталогам):
Обратите внимание:

• Почти все обрядовые куклы — однодневки.
• Их задача — умереть (быть сожженными, утопленными, разобранными).
• Никто не делал куклу «на удачу» или «на здоровье» как сувенир.

3. «Безликость» — не случайность
Традиционная обрядовая кукла, как правило, не имела лица.
Это не эстетика, а строгий запрет: через лицо в куклу может вселиться дух. Кукла — не персонаж, а вместилище. Сосуд. Инструмент.
Безликость подчеркивает: кукла не должна быть «как человек». Она должна быть посредником между мирами.
(Этнографам известны и отдельные исключения, но правило именно таково.)

🔥 Когда началось современное «возрождение»?
Вот тут — ключевой момент. То, что мы видим сейчас в интернете, в мастер-классах, на маркетплейсах, — это не продолжение традиции. Это ее реконструкция, точнее — новодел, рожденный в городской среде.
Этапы этого процесса:

• 1980–1990-е — научные публикации Галины Дайн, первый системный интерес к народной кукле как культурному феномену.
• Конец 1990-х – 2000-е — переход от теории к практике. Появляются первые энтузиасты, которые делают кукол «по книжкам» и обучают в клубах.
• 2010–2020-е — интернет взрывает тему. Мастер-классы онлайн, группы в соцсетях, «курсы кукольниц».
• 2020-е – сейчас — коммерциализация. Кукла становится товаром. Процесс ее создания — самоценным арт-терапевтическим актом.

Важнейшее наблюдение:
В XIX веке крестьянка не искала в интернете «как сделать куклу на достаток». Она готовилась к Коляде или Масленице, и в рамках этого обряда изготавливался ритуальный предмет — кукла.
Сегодня же делание куклы стало самостоятельным действием, оторванным от календаря, от общины, от цели.
И вот это — главная диагностическая точка для психоаналитика.

🛋️ Что я как психоаналитик вижу в этих современных куклах?
Давайте наденем очки прикладного психоанализа и посмотрим на феномен «возрожденной куклы» как на симптом.
1. Компенсация утраченной символической жизни (Юнг)
В 1939 году Карл Юнг сказал:
«Есть ли у вас в доме угол, где вы совершаете ритуалы? У нас нет такого угла. У нас есть телефон, который может зазвонить в любое время. У нас нет времени, нет места... Теперь у нас нет символической жизни, и всем нам несладко от этого.»
Юнг прямо связал отсутствие ритуала с неврозом. Люди «больны от банальной жизни», им нужна драма, в которой они — участники.
Современная кукла — попытка эту драму вернуть. Когда мы делаем куклу, мы на время выходим из «беличьего колеса». Мы создаем сакральный объект. Мы ритуальны, даже если не осознаем этого.
2. Кукла как заместитель общины
В традиционном обществе обряд совершала вся деревня. Рождение, свадьбу, похороны, смену сезона — не проживали в одиночку.
Сегодня мы остались с «вагоном чувств» одни.
И тогда кукла берет на себя роль свидетеля. Мы делаем ее — и мы не одни. В этом — глубокая психотерапевтическая функция современного кукольного движения.
3. Жертва без жертвоприношения (Пропп + Мосс)
Сжигание куклы — один из самых сильных моментов обряда. Как писал В. Я. Пропп, в этом действии есть сугубо аграрное назначение: части сожженной куклы разбрасывались по полям, символически воскресая в травах и злаках, своей смертью создавая урожай.
Но за этим стоит и более глубокая логика, которую описал Марсель Мосс в своей теории жертвоприношения. Жертва (кукла) выступает как двойник жертвователя (социума, деревни). В момент ритуального сожжения жертвователь получает сакральную энергию, необходимую для «борьбы за урожай», а кукла служит вместилищем этой энергии — без нее контакт с опасной силой мог бы убить человека.
Пропп и Мосс не противоречат, а дополняют друг друга: аграрная магия и жертвенный дар — две стороны одного ритуального акта.
Сегодня мы не сжигаем кукол. Мы их храним, выставляем, дарим.
В этом — наше избегание смерти. Мы хотим символического действия, но без утраты, без боли, без реального перехода. Кукла становится фетишем, а не жертвой.
4. Запрос на «безопасный ритуал»
Современный городской человек жаждет ритуала, но боится его полноты.
Мастер-класс по кукле — идеальный компромисс:

• есть правила (скручивать по солнцу, не использовать ножницы, не рисовать лицо);
• есть группа (пусть на час);
• есть результат (красивая вещь);
• но нет обязательств — кукла не требует от нас изменения жизни, она не умирает, она не связана с реальным урожаем или реальной смертью.

Это ритуал облегченной версии. И он очень востребован именно потому, что настоящий ритуал — страшен.

⚖️ Итог: кукла на кушетке
Если подвести психоаналитический баланс, я бы сказала так:
Традиционная обрядовая кукла (в ее исходном этнографическом виде) — это инструмент. Она не самодостаточна. Она служит обряду. У нее нет «судьбы», кроме участия в диалоге между мирами. По большей части она — жертва для привлечения божественной энергии.
Современная кукла (та, которую делают на мастер-классах) — это симптом. Она говорит о нашей тоске по символическому, о потребности в рукотворном, о дефиците общности. Она выполняет важную компенсаторную функцию.
И в этом нет ничего плохого. Плохо — когда мы путаем одно с другим.
👉 Если мы называем современную куклу «традиционной» и приписываем ей магические свойства «на удачу» — мы обманываем себя.
👉 Если мы понимаем, что сегодняшнее делание куклы — это арт-терапия, возвращение к телесному, диалог с бессознательным — тогда мы используем ее честно и с пользой.
Но мне бы хотелось высказать еще одну гипотезу: возможно, мы видим зарождение новой традиции — «современных традиционных кукол». Ведь у них уже появляются свои правила изготовления, привязка к календарным праздникам, они вписываются в традиционную картину мира. Просто нужно понимать, что есть граница между древними и современными куклами. И тогда они становятся той самой «передачей огня» в крылатом выражении Густава Малера:
«Традиция — это передача огня, а не поклонение пеплу.»

«Кукла на кушетке» — это приглашение. Не верить мне на слово, а составить своё лично прожитое мнение. Чем лично для вас отзовётся каждая кукла? Что вы найдёте в её тряпичном тельце — магию предков, контейнер для своих чувств или просто покой и тепло рук?